Неточные совпадения
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне
делать.
Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь
себе представить, как я вся перетревожилась.
Обломов стал было
делать возражения, но Штольц почти насильно увез его к
себе, написал доверенность на свое имя,
заставил Обломова подписать и объявил ему, что он берет Обломовку на аренду до тех пор, пока Обломов сам приедет в деревню и привыкнет к хозяйству.
Но он чувствовал
себя бессильным; он знал вперед, что все против него и что его не допустят
сделать то, что казалось ему теперь так естественно и хорошо, а
заставят сделать то, что дурно, но им кажется должным.
Через полчаса он убедил
себя, что его особенно оскорбляет то, что он не мог
заставить Лидию рыдать от восторга, благодарно целовать руки его, изумленно шептать нежные слова, как это
делала Нехаева. Ни одного раза, ни на минуту не дала ему Лидия насладиться гордостью мужчины, который дает женщине счастье. Ему было бы легче порвать связь с нею, если бы он испытал это наслаждение.
— Есть причина. Живу я где-то на задворках, в тупике. Людей — боюсь, вытянут и
заставят делать что-нибудь… ответственное. А я не верю, не хочу. Вот —
делают, тысячи лет
делали. Ну, и — что же? Вешают за это. Остается возня с самим
собой.
— Пишу другой: мальчика
заставили пасти гусей, а когда он полюбил птиц, его
сделали помощником конюха. Он полюбил лошадей, но его взяли во флот. Он море полюбил, но сломал
себе ногу, и пришлось ему служить лесным сторожем. Хотел жениться — по любви — на хорошей девице, а женился из жалости на замученной вдове с двумя детьми. Полюбил и ее, она ему родила ребенка; он его понес крестить в село и дорогой заморозил…
Он
заставил себя еще подумать о Нехаевой, но думалось о ней уже благожелательно. В том, что она
сделала, не было, в сущности, ничего необычного: каждая девушка хочет быть женщиной. Ногти на ногах у нее плохо острижены, и, кажется, она сильно оцарапала ему кожу щиколотки. Клим шагал все более твердо и быстрее. Начинался рассвет, небо, позеленев на востоке, стало еще холоднее. Клим Самгин поморщился: неудобно возвращаться домой утром. Горничная, конечно, расскажет, что он не ночевал дома.
Так японцам не удалось и это крайнее средство, то есть объявление о смерти сиогуна, чтоб
заставить адмирала изменить намерение: непременно дождаться ответа. Должно быть, в самом деле японскому глазу больно видеть чужие суда у
себя в гостях! А они, без сомнения, надеялись, что лишь только они
сделают такое важное возражение, адмирал уйдет, они ответ пришлют года через два, конечно отрицательный, и так дело затянется на неопределенный и продолжительный срок.
Японцы приезжали от губернатора сказать, что он не может совсем снять лодок в проходе; это вчера, а сегодня, то есть 29-го, объявили, что губернатор желал бы совсем закрыть проезд посредине, а открыть с боков, у берега, отведя по одной лодке. Адмирал приказал сказать, что если это
сделают, так он велит своим шлюпкам отвести насильно лодки, которые осмелятся
заставить собою средний проход к корвету. Переводчики, увидев, что с ними не шутят, тотчас убрались и чаю не пили.
Прежде нежели начать доказывать, надобно еще
заставить себя выслушать, а как это
сделать, когда жалобщик самого
себя не умеет достаточно убедить, что его не следует истреблять?
— Только подумаем, любезные сестры и братья, о
себе, о своей жизни, о том, что мы
делаем, как живем, как прогневляем любвеобильного Бога, как
заставляем страдать Христа, и мы поймем, что нет нам прощения, нет выхода, нет спасения, что все мы обречены погибели. Погибель ужасная, вечные мученья ждут нас, — говорил он дрожащим, плачущим голосом. — Как спастись? Братья, как спастись из этого ужасного пожара? Он объял уже дом, и нет выхода.
Понимаешь ли ты, что если я люблю этого человека, а ты требуешь, чтоб я дал ему пощечину, которая и по — моему и по — твоему вздор, пустяки, — понимаешь ли, что если ты требуешь этого, я считаю тебя дураком и низким человеком, а если ты
заставляешь меня
сделать это, я убью тебя или
себя, смотря по тому, чья жизнь менее нужна, — убью тебя или
себя, а не
сделаю этого?
Абсолютный дух осуществляет это свободное свое произведение лишь тем, что он хотя и отличенное, но не отделенное и не зависимое от него бытие поставляет и подчиняет
себе, частью
заставляя содействовать
себе, частью же
делая своим орудием» (I, 214, 5, ib., 119).
Он
сделал себе общественное положение своими нападками и
заставил бесхарактерное общество терпеть розги, которыми он хлестал его без отдыха.
Но такие обвинения легко поддерживать, сидя у
себя в комнате. Он именно потому и принял, что был молод, неопытен, артист; он принял потому, что после принятия его проекта ему казалось все легко; он принял потому, что сам царь предлагал ему, ободрял его, поддерживал. У кого не закружилась бы голова?.. Где эти трезвые люди, умеренные, воздержные? Да если и есть, то они не
делают колоссальных проектов и не
заставляют «говорить каменья»!
Будущее было темно, печально… я мог умереть, и мысль, что тот же краснеющий консул явится распоряжаться в доме, захватит бумаги,
заставляла меня думать о получении где-нибудь прав гражданства. Само
собою разумеется, что я выбрал Швейцарию, несмотря на то что именно около этого времени в Швейцарии
сделали мне полицейскую шалость.
«Киреевские, Хомяков и Аксаков
сделали свое дело; долго ли, коротко ли они жили, но, закрывая глаза, они могли сказать
себе с полным сознанием, что они
сделали то, что хотели
сделать, и если они не могли остановить фельдъегерской тройки, посланной Петром и в которой сидит Бирон и колотит ямщика, чтоб тот скакал по нивам и давил людей, то они остановили увлеченное общественное мнение и
заставили призадуматься всех серьезных людей.
— Может быть, я
заставил вас
сделать лишние издержки? — спрашивал Привалов. — Тогда позвольте мне оставить все вещи за
собой.
— Да, оно так-то так, что про это говорить. Вестимо, больше потерпишь, да уж ты помилосердуй,
заставь за
себя Бога молить… Ведь ты наша заступа, на тебя наша надежа — как Бог, так и ты.
Сделай милость, пожалей нас, Василий Фадеич, — слезно умолял дядя Архип приказчика.
На ту пору у Колышкина из посторонних никого не было. Как только сказали ему о приходе Алексея, тотчас велел он позвать его, чтоб с глазу на глаз пожурить хорошенько: «Так, дескать, добрые люди не
делают, столь долго ждать
себя не
заставляют…» А затем объявить, что «Успех» не мог его дождаться, убежал с кладью до Рыбинска, но это не беда: для любимца Патапа Максимыча у него на другом пароходе место готово, хоть тем же днем поступай.
Назавтра мне пришлось употребить все усилия воли, чтобы
заставить себя пойти. Звонясь, я дрожал от негодования, готовясь встретить эту бессмысленную, не заслуженную мною ненависть со стороны людей, для которых я
делал все, что мог.
Счастье Александрова, что он очень недурной имитатор. Он
заставляет себя вообразить, что это вовсе не он, а милый, круглый, старый Ермолов скользит спокойными, уверенными, легкими шагами. Вот Петр Алексеевич в пяти шагах от начальницы остановил левую ногу, правой прочертил по паркету легкий полукруг и, поставив ноги точно в третью позицию,
делает полный почтения и достоинства поклон.
«Славный Гайнан, — подумал подпоручик, идя в комнату. А я вот не смею пожать ему руку. Да, не могу, не смею. О, черт! Надо будет с нынешнего дня самому одеваться и раздеваться. Свинство
заставлять это
делать за
себя другого человека».
Он весь выпрямился, как бы
делая над
собой неимоверное внутреннее усилие, осторожно поставил потрет на место и, откинувшись в кресло, поднес дуло пистолета к правому виску. Холод прикоснувшегося к телу металла
заставил его нервно содрогнуться — он отнял пистолет.
Разумеется, такое положение
заставило его обратить внимание на самого
себя, заглянуть, так сказать, к
себе в душу. Давно не
делал он этого, с тех пор, как слово «batard», «подкидыш»,
заставило его обратить на
себя внимание.
Есть множество средств
сделать человеческое существование постылым, но едва ли не самое верное из всех — это
заставить человека посвятить
себя культу самосохранения. Решившись на такой подвиг, надлежит победить в
себе всякое буйство духа и признать свою жизнь низведенною на степень бесцельного мелькания на все то время, покуда будет длиться искус животолюбия.
Время, предшествующее началу следствия, самое тягостное для следователя. Если план следствия хорошо составлен, вопросы обдуманы, то нетерпение следователя растет, можно сказать, с каждою минутой. Все мыслящие силы его до такой степени поглощены предметом следствия, что самая малейшая помеха выводит его из
себя и
заставляет горячиться и
делать тысячу промахов в то самое время, когда всего нужнее хладнокровие и расчет.
И теперь, из окутанного тенью угла, с тою же мукою глаза устремлялись вверх, а я искоса поглядывал на это лицо, — и в первый раз в душе шевельнулась вражда к нему… Эти глаза опять хотели и теперешнюю мою радость
сделать мелкою,
заставить меня стыдиться ее. И, под этими чуждыми земной радости глазами, мне уже становилось за
себя стыдно и неловко… Почему?! За что? Я ничего не смел осознать, что буйно и протестующе билось в душе, но тут между ним и много легла первая разделяющая черта.
Стал ездить там, где мог пешком пройти, привык к мягкой постели, к нежной, сладкой пище, к роскошному убранству в доме, привык
заставлять делать других, что сам можешь
сделать, — и нет радости отдыха после труда, тепла после холода, нет крепкого сна и всё больше ослабляешь
себя и не прибавляешь, а убавляешь радости и спокойствия и свободы.
Для того, чтобы
заставить себя поступать хорошо, почаще вспоминай о том, что непременно очень скоро умрешь. Только представь
себе живо, что ты накануне смерти, и ты наверное не будешь ни хитрить, ни обманывать, ни лгать, ни осуждать, ни бранить, ни злобствовать, ни отнимать чужое. Накануне смерти можно
делать только самые простые добрые дела: помочь другому, утешить, оказать ему любовь. А эти дела и всегда самые нужные и радостные. От этого хорошо всегда, а особенно, когда запутался, думать о смерти.
Как удивительно заблуждение о том, что одни люди могут
заставить других людей
делать то, что они считают хорошим для этих людей, а не то, что эти люди сами для
себя считают хорошим!
— И никто даже знать не хочет, что если я достигал чего-нибудь в жизни, так никогда ни просьбами, ни искательствами в людях, а всегда, наперед поймав человека в свои лапы,
заставлял его
делать для
себя.
Само
собою разумеется, что он при этом может пользоваться всеми средствами, какие найдет пригодными, лишь бы они не искажали сущности дела: он может вас приводить в ужас или в умиление, в смех или в слезы,
заставлять автора
делать невыгодные для него признания или доводить его до невозможности отвечать.
У меня будет особенная комната (верно, St.-Jérôme’ова) и я буду сам убирать ее и держать в удивительной чистоте; человека же ничего для
себя не буду
заставлять делать.
Раиса Павловна держала
себя, как все женщины высшей школы, торжествуя свою победу между строк и
заставляя улыбаться побежденных. Нужно ли добавлять, что в гостиной Раисы Павловны скоро появились Майзель, Вершинин, Сарматов — одним словом, все заговорщики, кроме Яши Кормилицына, который в качестве блаженненького не мог осилить того, что на его месте
сделал бы всякий другой порядочный человек.
Случалось, что в это время приказчик
заставлял меня что-либо
делать, я отходил от старика, но он, оставаясь один на галерее, продолжал говорить в пустоту вокруг
себя...
— Что же бы потом еще
сделали? Расстреляли или повесили, уж и конец, более уже ничего не
сделаете, а вот моя Глафира его гораздо злее расказнила: она совершила над ним нравственную казнь, вывернула пред ним его совесть и
заставила отречься от самого
себя и со скрежетом зубовным оторвать от
себя то, что было мило. Короче, она одним своим письмом обратила его на путь истинный. Да-с, полагаю, что и всякий должен признать здесь силу.
А за этим шестое: я разубедился, чтобы могли
заставить серьезно относиться к
себе женщин моралисты и эмансипаторы; нет, это опять-таки те же испанские дворяне
сделают.
Федор Тимофеич в ожидании, когда его
заставят делать глупости, стоял и равнодушно поглядывал по сторонам. Плясал он вяло, небрежно, угрюмо, и видно было по его движениям, по хвосту и по усам, что он глубоко презирал и толпу, и яркий свет, и хозяина, и
себя… Протанцевав свою порцию, он зевнул и сел.
«Это черт знает что такое! — сердился он, сидя в санях и приказав кучеру ехать на Миллионную, где жил граф Петр Игнатьевич. — Это с его стороны просто невежливо… Не
сделать визита… Плохую дружескую услугу оказывает мне он… Если бы я не был в нем уверен, то мог бы подумать, что это с его стороны удачная тактика… Раздражая самолюбие девушки, он
заставит ее в
себя влюбиться окончательно…»
Что же
делать? Что же
делать? Сохранить ее для
себя,
заставить всех признавать ее княжной Людмилой, его невестой, рассказать ей все, обвенчаться ранее, нежели придет эта роковая бумага из Тамбова. Просить милости императрицы, дело затушат, чтобы не класть пятна на славный род и честное имя князей Луговых.
Он так
себя ставит, чтобы можно было на страшном суде сказать: это я не сам
делал,
заставляли меня насильно другие люди, разные.
— Вы решились взять меня с
собою вроде письмоводителя… То есть, если по правде говорить, чтобы не оскорблять вас лестию, вы не решились этого
сделать, а я вас
заставил взять меня. Я вас припугнул, что могу выдать ваши переписочки кое с кем из наших привислянских братий.
Старик обожал
себя; из его слов всегда выходило так, что свою покойную жену и ее родню он осчастливил, детей наградил, приказчиков и служащих облагодетельствовал и всю улицу и всех знакомых
заставил за
себя вечно бога молить; что он ни
делал, все это было очень хорошо, а если у людей плохо идут дела, то потому только, что они не хотят посоветоваться с ним; без его совета не может удаться никакое дело.
А Лунёв подумал о жадности человека, о том, как много пакостей
делают люди ради денег. Но тотчас же представил, что у него — десятки, сотни тысяч, о, как бы он показал
себя людям! Он
заставил бы их на четвереньках ходить пред
собой, он бы… Увлечённый мстительным чувством, Лунёв ударил кулаком по столу, — вздрогнул от удара, взглянул на дядю и увидал, что горбун смотрит на него, полуоткрыв рот, со страхом в глазах.
Первой ее мыслью было уйти в свою комнату — она даже
сделала движение, чтобы встать, но
заставила себя остаться на месте.
Инстинкт — это мы уже
делаем выводы из Бергсона, — инстинкт немо вбуравливается всеми своими корнями в глубь жизни, целостно сливается с нею, охраняет нас,
заставляет нас жить, не помнить о смерти, бороться за жизнь и ее продолжение, но при этом молчит и невыявленным хранит в
себе смысл того, что
делает.
— Приказывать; не все же по приказу делается… Тоже чувство должно быть в человеке, по чувству можно
сделать: из-под палки-то
заставлять с
собой разговаривать тоже не всякому приятно… Надоел уж мне этот страх в людях ко мне… Хочется тоже, чтобы человек сам по
себе обо мне вспомнил… Нет, я вижу, ты бесчувственный… Не ожидала я от тебя этого, Костинька, видит Бог, не ожидала… Думаю, за все то, что я для тебя
сделала…
Дарья Николаевна сама взяла его за плечи и усадила совсем близко около
себя. Прикосновение ее к нему
заставило его вздрогнуть и отшатнуться. Дарья Николаевна заметила это, но
сделала вид, что не обратила на это внимание.
Потапыч. И чужих. На всех свою заботливость простирают. Такое доброе сердце имеют, что обо всех беспокоются. И уж очень сердятся, когда без их спросу
делают. А уж как о своих воспитанницах заботятся, так это на редкость. Одевают их, как бы истинно своих родных дочерей, и иногда с
собой кушать сажают, и работать ничего не
заставляют. Пускай, говорят, смотрят все, как у меня живут воспитанницы; хочу, говорят, чтоб все им завидовали.